Перейти к содержимому


Фотография

Голод и смута


  • Закрытая тема Тема закрыта
Сообщений в теме: 25

#21      Road Warrior

Road Warrior

    Арбитр

  • Администрация
  • PipPipPipPipPipPipPip
  • Cообщений: 46 688
  • Пол:Мужчина

Отправлено 10 Июль 2019 - 18:17:47

9. Трудовые будни.

   Вернулся я к вечеру, и первым же делом созвал совещание. Оказалось, что всё шло своим чередом — даже обидно немного стало, ведь моё отсутствие никто и не заметил. Впрочем, на Балтике было точно так же — всё, что я сделал, это полетал на вертолёте, всё остальное получилось бы и без меня. А сегодня и вертолётом могут управлять другие...
   
   Здание на Никольской было перестроено — на первых двух этажах теперь находилась временная школа, которая могла использоваться и для совещаний, и как временная ночлежка; там же находились и кухня, и столовая. Кроме того, на втором этаже они устроили клинику. Третий же этаж, где были спальни и радиоточка, оставили практически таким, каким он был на момент моего отъезда.
   
   Школа у Покровских ворот была практически полностью построена, включая и спортзал, и общежития. В понедельник, первого числа по старому стилю, там начнутся занятия. Там же построена и клиника, при которой будет действовать медицинская школа. Сначала она подготовит фельдшеров и медперсонал, а потом, даст Бог, лучшие из них станут врачами в Измайловской академии.
   
   В Измайлово уже были достроены школа и военное училище, а также сформирована первая рота. Состояла она из дворян победнее и даже детей разночинцев, но, после того, как стало известно, что в училище поступает наследник престола, даже бояре захотели устроить туда своих отпрысков помоложе. Наши придумали достаточно серьёзные тесты — как физические, так и умственные (математика, чтение и письмо "американским шрифтом"); всех берут в подготовительные классы, откуда большинство сами отсеиваются.
   
   Одновременно, полным ходом шло строительство будущей академии, программа которой в большинстве дисциплин будет на голову выше, чем в европейских университетах. Разве что по богословию, юриспруденции, греческому и латыни мы будем отставать, но для первых двух предметов нам предстоит создать базу, а последние два не столь уж важны. Хотя и их придётся ввести хотя бы для студентов-богословов и юристов, а также медиков.
   
   Кроме того, недавно были получены весточки от геологических экспедиций. Одна наша группа нашла залежи угля под Москвой, и добыча его уже организована. Вторая только что сообщила, что обнаружила железную руду под Курском, и первая партия ожидалась не позже середины октября. Нефть же уже добывается на Ухте, причём в количествах, достаточных на первое время. Осталось лишь создать нефтеперегонный заводик, но это — вопрос будущего. А пока и в Измайлово, и в Александрове строятся мастерские по производству станков. Следующим этапом будут различные заводы, но я в это особо не вникал — и так информации было слишком много.
   
   Я провёл несколько последних уроков с Фёдором до того, как он отправится в Измайлово. Одновременно, Женя Лисина, одна из наших учительниц, начала преподавать Ксении, и обнаружила, что царевна обладает недюжинным умом, а также, по словам Жени, красавица, каких ещё поискать надо. Когда-то я читал, что для женщин этого времени полнота считалась признаком здоровья, но Ксения оказалась стройной и непохожей на "идеал", отчего и страдала.
   
   Девятого сентября я повёз Фёдора в его новую школу; компанию мне составляли некоторые из новоприбывших военспецов и учителей, а также князь Дмитрий Пожарский. Дмитрий Михайлович оказался человеком сложной судьбы — отца он потерял рано, рос с матерью, и, хотя Борис его поначалу сделал стольником, но вскоре его мать и его самого подвергли опале из-за кого-то из её родни. Опалу с него Борис так формально и не снял, хотя пообещал мне, что рассмотрит этот вопрос через полгода. Дмитрий был достаточно высок для своего времени, русоволос и голубоглаз, и хорошо сложен. Кроме того, он отличался весьма острым умом, и я ему пообещал, что, если он пройдёт подготовительный курс, то я его буду готовить в военачальники.
   
   Измайлово меня поразило. Одно дело — услышать, другое — увидеть своими глазами. Там, где в июне на берегу ручья ещё располагалась маленькая живописная деревня, теперь находились казармы, общежития, учебные здания, домики для учителей, причём уже строились новые — из кирпича; кирпичный заводик успели построить недалеко от села, благо подходящая глина здесь имелась. Солдаты первой роты, впрочем, всё ещё жили в американских палатках, так как казармы ещё обставлялись мебелью, а общежития предназначались для школьников. Саму же усадьбу, которая была тогда в столь плачевном состоянии, превратили в головное здание школы и военного училища. Рядом уже стояла башня элеватора, куда уже начали свозить закупленное в районе зерно. А чуть подалее шёл дым из трубы коптильни - её открыли и без моего совета.
   
   Кроме кирпичного завода, достраивались сталелитейный, ткацкий, и пороховой. Рядом с заводами уже было построено одно общежитие, и строились другие. А на лугах у деревни паслось огромное стадо овец, закупленных ради шерсти для ткацкого завода. Измайлово медленно, но верно превращалась в островок России будущего посреди Руси шестнадцатого века.
   
   Десятого сентября по новому стилю, а тридцать первого августа по общепринятому, было воскресенье. После литургии, которую служили в деревенской церквушке - большая часть прихожан не вмещалась в неё и ждала на улице - было объявлено о формировании Измайловского полка нового строя под командованием Александра Сикоева, и о приведении к присяге первой роты.
   
   Курс молодого бойца выдержали ровно сто человек - две трети от первоначального состава. На торжественном построении было объявлено о том, что все, успешно выдержавшие курс молодого бойца - а таких было ровно сто человек, две трети от первоначального состава - зачисляются в первую роту после принятия присяги. Затем Саше было торжественно вручено знамя нового полка, а молодому Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, назначенному командиром первого взвода - знамя роты. Затем же было объявлено, что первая рота отправляется в учебный поход, начинающийся на завтрашний день, под командованием Рината Аксараева, временно взявшего на себя должность командира роты.
   
   Затем были построены желающие пополнить "полк нового строя". В отличие от уже сформированной роты, выглядели они неоднородной толпой. На правом фланге красовались дети бояр, один другого роскошнее, а за ними - слуги. В центре - дворяне победнее, а слева - простонародье, причём те, кто правее, как правило, отталкивали тех, кто левее.
   
   Саша вышел и гаркнул:
   
- Отставить!

   На него недоуменно взглянули тысячи две глаз.
   
- Значит, так. У нас в части все равны - бояре, дворяне, мастеровые, крестьяне.

   Человек пятьдесят справа начали роптать, но, когда Саша на них взглянул, ропот прекратился.
   
- Слуги для солдат не предусмотрены. Одеваться все будем в военную форму - так именуется то, что мы носим. Обращаемся друг к другу по званию и фамилии. Звание у вас у всех одно - пока вы не приняли присягу, каждый из вас - рекрут. Будь то рекрут Голицын или рекрут Иванов. Все приказы начальства исполняются беспрекословно. Кому не нравится, можете возвращаться домой. Есть желающие?

   Около сотни рекрутов, практически все с правого фланга, начали выходить из строя; затем где-то дюжина нерешительно затопталась на месте и вновь заняла место в строю.
   
- Очень хорошо. Вас распределят по учебным ротам. Рота - это примерно как сотня. Списки фамилий для каждой роты - на стене усадьбы. Кто не сможет их прочитать, спросите. Все ночуют сегодня в расположении своей роты. Там же вам объявят, что ваша рота будет делать завтра.

И ещё. Кто хорошо ездит верхом - скажите командиру роты. Разойтись!

   Вскоре после того, как рекруты пошли к усадьбе, я объявил линейку для будущих воспитанников школы. Детей было намного меньше - наверное, около трёхсот. Их предстояло распределить по классам и общежитиям. А с завтрашнего начнутся и для них трудовые будни. Здесь практически не было боярских детей, кроме Фёдора, и мероприятие прошло на удивление гладко.
   
   Следующее утро началось с новогодней литургии - первое сентября было для Руси Новым Годом. Затем дети пошли учиться, а рекруты на курс молодого бойца. Я решил тряхнуть стариной и присоединиться к ним, что, наверное, было ошибкой - так, как нас гонял Вася Добролюбов, американской армии и не снилось. Краем глаза я увидел, что Дмитрий Пожарский вел себя весьма достойно, и возрадовался. Зато около полутора сотен рекрутов решили покинуть Измайлово, а остальные отправились на занятия по "американскому" шрифту и "американским" же цифрам.
   
   Я же отъехал обратно в Москву, чтобы выступить на торжественном же построении в конце первого школьного дня в Покровской школе, где мне нужно было произнести речь. Я долго работал над чем-нибудь пафосным и запоминающимся, но, вспомнив, как я ненавидел подобные мероприятия в собственном детстве, я лишь сказал им оба раза, что от них зависит, какой будет Русь будущего. И что главное для них — хорошо учиться, а всё остальное приложится. И что они будут знать намного больше, чем их сверстники в других странах.
   
   Когда я ехал домой, я впервые заметил, что солнце на закате приобрело зеленоватый оттенок. Не иначе как вулканическая пыль Уайнапутины дошла и до России, подумал я с грустью. Пока что было тепло — намного теплее, чем обычно — но я помнил, что зима начнётся рано и будет весьма суровой.


Сообщение отредактировал Road Warrior: 11 Июль 2019 - 18:09:53

  • Андрей 1969, Колко и Vlad-23 изволили поблагодарить

#22      Road Warrior

Road Warrior

    Арбитр

  • Администрация
  • PipPipPipPipPipPipPip
  • Cообщений: 46 688
  • Пол:Мужчина

Отправлено 10 Июль 2019 - 19:04:48

10. Прекрасная принцесса.
   
   На следующий день, когда я эскортировал Женю во дворец, меня вызвали к царю. Оказался я впервые в "малой горнице", каморке, где еле-еле хватало место для стола и трёх стульев; на третьем никого не было.
 
   Слуга, протиснувшись вдоль стены, поставил перед нами кубки с мёдом и вышел, закрыв за собой дверь. Я лихорадочно думал, чем же я провинился, что меня сюда вызвали на ковёр - неужто кто-то из отчисленных на меня наябедничал? Но Борис повернулся ко мне и неожиданно для меня попросил:
   
- Княже, Ксения очень просит, чтобы ты ей новые науки преподавал. Бает, что видела, чему ты Федьку учил, и тоже хочет, а твоя Евгения сказала ей, что это только ты сможешь. Мол, это знания — он посмотрел на бумажку и выговорил с некоторым трудом "университетского уровня", а она — он опять туда взглянул - "школьная учительница."

- Но ведь невместно мне быть с девой наедине. А ещё с самой царевной...

- Будет с утра твоя Евгения учить её тому, что сама умеет, а ты меня и боярина Дмитрия учить будешь. Учительница твоя останется, так что приличия соблюдены будут. А потом тебя к Семёну отводить будут, он тоже хотел твоей науки. Христом-Богом тебя прошу, княже, уважь мою дщерь...

   Я поклонился, а Борис повеселел и сказал:
   
- Вот сейчас к ней и пойдёшь. Тебя Юлька проведёт тайным ходом. Та же девка будет тебя и потом водить.

   За дверью уже ждала бойкая девица лет, наверное, четырнадцати. Поклонившись, она повела меня ходом, где вообще никого не было, а потом открыла ключом замок на невысокой двери; мне пришлось склониться, чтобы в неё пройти. Мы оказались в небольшой комнатушке. Она навесила замок на дверь, через которую мы вошли, потом провела меня через другую, и я оказался в комнате, где за столом сидела Женя, а рядом с ней девушка необыкновенной красоты. Юлия поклонилась и, ничего не говоря, вышла, а я поклонился и встал столбом посередине комнаты.
   
   Царевна поднялась и сказала мне:
   
- Княже, садись, молю тебя! - и показала на третий стул. Она была ослепительно красива - тёмно-русые волосы, серо-зелёные глаза, черты лица чуть неправильные, но именно это делало её неотразимой. Конечно, для своего времени у неё был один изъян — она была высока и стройна, тогда как в России, равно как и в других странах, ценились женщины в теле.

   А ещё она была наделена необыкновенным умом и сообразительностью. С самого первого дня она задавала мне вопросы — по физике, по химии, по математике, по истории — на которые мне не так просто было ответить. Не знаю, почему в мире ценятся глупые женщины, но мне моей первой жены хватило; да и пример моей мамы, которая шутя решала самые сложные задачи по предметам, с которыми у меня в школе были проблемы, стоял у меня перед глазами. Да, не будь я женат, и не будь Ксения Борисовна царской дочкой, я бы в неё всенепременно влюбился. А так она стала для меня кем-то вроде любимой сестры. Я помнил, какой трагичной была её судьба в нашей истории — после воцарения Лжедмитрия, он приказал доставить её к себе, после чего ежедневно её насиловал в течение пяти месяцев. Пресытившись, он приказал постричь её насильно в монахини. Вскоре она родила сына Лжедмитрия, следы которого теряются, а потом провела всю жизнь по монастырям и достаточно рано умерла.
   
   Я пообещал себе, что не позволю никому над ней надругаться. Но как? Да, хорошо было бы отдать её замуж за кого-нибудь из наших, но Борис никогда на это не согласится. Разве что после его смерти... А вот этого мне очень хотелось избежать — хоть он и был оболган впоследствии, он был весьма талантливым человеком и неординарным правителем. Оставалось лишь надеяться, что он будет и дальше править, но нужен был и запасный вариант — и для Руси, и для его детей, которые мне оба очень и очень нравились.
   
   В тот же день, когда мы с Женей шли домой, подошёл служка и сказал:
   
- Княже, тебя Святейший видеть желает. Исповедоваться, говорит, тебе надобно. За девку не бойся - её до дома доведут.

   Патриарх бросил на меня один взгляд и сказал:
   
- Значит, не выдержал?

   Я хотел было оправдаться, мол, не виноват я, она сама ко мне пришла, но вместо этого с виноватым видом поклонился:
   
- Не выдержал, святый отче.

- Но хоть сказал ей, что расстаёшься с ней?

   Я потупил глаза.
   
- Она сама потом со мною рассталась.

- А ты что?

   Я и рассказал ему про банщицу. Тот выслушал меня и вдруг сказал:
   
- Княже, знаешь ведь, и Патриарху тяжело не смотреть на женщин. Но приходится. То же и для тебя, пока ты вдалеке от супружницы твоей. Вернёшься к ней, её и люби, как заповедовал нам Господь - "плодитесь и размножайтесь". Но ещё сказано - "не прелюбодействуй!" И одна у мирян жена, другой не дано, чай, не магометане мы. Ладно, давай, буду тебя исповедовать, - и он повёл меня в то самое помещение, что и в прошлый раз, где на аналое лежали Евангелие и крест.

   Наложил он на меня епитимью — ровно на месяц запретил мне причастие, а ещё читать мне ежедневно Евангелие повелел "и молитвы исправно". А потом сказал:
   
- Поедешь ты первого октября в Измайлово. Вот перед этим и приходи на службу, исповедуешься и причастишься. Бо вижу, что нелёгкие грядут времена, и для тебя, и для нас для всех.

 

   Тем временем, всё шло своим чередом — наши военные обучали новобранцев, наши учителя — детей и взрослых, а наши "купцы" не только ухитрялись налаживать связи с местными негоциантами, они же и закупали зерно, грибы и рыбу, а также ухитрились наладить торговлю с Балтикой. Более того, они весьма неплохо зарабатывали на проводке купеческих караванов вместе с нашими — после той памятной истории с Волчонком, никто из татей не рисковал даже приблизиться к нашим. И, как ни странно, несмотря на все затраты, мы каким-то образом ухитрялись не просто оставаться на плаву, но и даже выходить в плюс на этих операциях, тем более, что Александров и Борисов стали основными центрами товарооборота со Швецией, Данией и Пруссией. Сам же я в это не вникал, разве что один раз, когда Лёня Пеннер, глава нашей торговой миссии, подошёл ко мне и сказал:

 

- Лёх, дело есть. Приехал Никита Строганов из Соликамска. А нам соль нужна.

 

- Именно. Но...

 

- Знаю, знаю, сам бы договорился. Но я вдруг подумал — мы ж на Урал геологов посылать собрались. А Соликамск — это Пермский край.

 

- Понятно.

 

- Ну и, кроме того, его семейке не только Пермь принадлежит, а ещё в Астрахани они заправляют.

 

- Ясно.

 

   Принял я Строганова у нас в "парадном кабинете", обставленном стараниями Лёни и его ребят как раз для таких мероприятий. Оказался он степенным мужиком с окладистой русой бородой, одетым в соболиную шубу, что в Москве бывало разве что у бояр. Не знаю, почему, но мы очень быстро нашли общий язык.

 

   Я рассказал ему про то, что нам нужна соль, а ещё больше - местная рыба, вяленая, сушёная и копчёная, да в больших количествах. Тот согласился, но запросил весьма немалую цену; про неё я ему сказал, что такими вопросами у меня занимается "Лёнька Пеннер". Тот поскучнел - видимо, уже имел удовольствие говорить с Лёней и знал, насколько тот по-немецки прижимист, - но кивнул. И я тогда выложил вторую свою просьбу.

 

- Никита Григорьевич, - я с удовольствием заметил, что лицо того разгладилось, когда я назвал его на -ич, - ещё такое дело. Хотелось бы мне своих рудознатцев на Камень* (*Урал) послать, через твои земли, по воле государевой.

 

- Неведомы мне руды на Камне, княже, - голос Никиты звучал сокрушённо.

 

- Зато мне ведомы. А ещё мои люди знают выплавку доброго железа и меди. И хотели бы это делать на тамошних землях. Конечно, чтобы и у тебя интерес был.

 

   Строганов сидел, как громом поражённый. Потом повернулся ко мне и сказал:

 

- Значит, княже, в долю меня взять хочешь.

 

- Именно так, Никита. А людей своих я бы по весне прислал, когда реки вскроются. Вот только дюже поздняя весна будет, думаю, не раньше мая, а то и в июне.

 

- И лето позднее будет?

 

- Не будет лета, будет сразу, как осень. А в августе уже морозы ударят.

 

- Да откуда сие тебе ведомо, княже? И про руды? И вещички у тебя разные чудесные, и дары твоих людей - и он показал мне наручные часы со взводом из американских запасов. - Княже, перекрестись!

 

   Я перекрестился, не забыв сделать это двумя пальцами.

 

- Да, княже, чую я, приятелем твоим быть надобно. Приму я твоих людей честь по чести и пособлю им, чем смогу. Вот только пусть часть твоего железа и меди мне продавать будут. За хорошую цену.

 

- Добро, Никита. Договоришься с Лёнькой. А моё слово крепкое.

 

- Знаю, княже, слыхал про тебя. И моё тоже. А рыбу и соль я тебе много дешевле отдавать буду. Вот только скажи, зачем тебе столько?

 

   Я рассказал ему про следующие два лета. Он сидел, поражённый.

 

- Если б я не видел, как ты перекрестился, я б подумал, что ты колдун, княже. Так вот. Сроблю я запасы у себя, ведь негоже, когда люди от голода умирают. И буду раздавать им, как и ты это решил. И тебе для богоугодного дела продам за столько, сколько мне всё это стоит. И братьям и сродникам своим поведаю. Вот только скажи, откель вы такие?

 

   Я рассказал ему немного про Русскую Америку - конечно, не всё. Он же спросил:

 

- Есть у меня сын, Аникей Никитич. Странствовать хочет. Не возьмешь его с собой?
 

- Возьму, конечно. Вот только если к нам уедет, то нескоро вернётся.

 

- Вот и добро. Зато Строганов будет и в вашей Америке.

 

   Распрощались мы сердечно и даже обнялись. Конечно, не факт, что нам в Америке нужен соглядатай Строгановых. Но вряд ли он в ближайшие годы сможет вернуться. А зато нам не только палки в колёса ставить не будут — нам на Урале помогут. А это дорогого стоит.

   После этого, всё шло по накатанной. Я и далее учил Бориса и его родню, а особенно Ксению. И рассветы, и закаты становились всё зеленее, да и днём солнце было не желтовато-белым, каким ему надлежит быть, а красноватым, а небо приобрело отчётливый оранжевый оттенок, а к вечеру зеленело. Резко похолодало; по ночам лужи на улице замерзали, и я два или три раза чуть не упал по дороге в Кремль; каждый раз, к моему стыду, меня выручала Женя. Двадцать девятого сентября по старому стилю я временно распрощался со всеми моими учениками, а потом отправился на вечернюю службу и на исповедь к Патриарху, а тридцатого на литургию, которую на сей раз служили в соборе Чуда Архангела Михаила Чудова монастыря. А после неё я поехал в Измайлово.
   
   По дороге в воздухе начали кружиться снежинки, но, к счастью, это быстро прекратилось, разве что землю изрядно успело припорошить. Я боялся за урожай и за скот, но в  Измайлово для овец и коров были подготовлены скотные дворы и сеновалы, забитые сеном, а весь урожай был уже собран.
   
   Практически все заводы уже работали. Речку успели запрудить в двух местах, и многие станки приводили в действие водяные колёса. Впрочем, первая паровая машина тоже уже была готова, пока ещё для ткацкой фабрики. На строительстве и на заводах работали вчерашние мастеровые, а кое-где и крестьянские дети. Меня поразило, насколько качественно здесь всё делалось; этим начало семнадцатого века выгодно отличалось не только от России девяностых годов века двадцатого, но и от Америки, и даже от Германии, где, несмотря на репутацию, лёгкий брак давно уже был в порядке вещей. И так как мы очень неплохо платили, а лучших обещали взять с собой в Америку, работа кипела — и продвигалась очень быстро, конечно, под руководством наших инженеров и строителей. А то, что мы ещё и учили их детей, давало им дополнительный стимул — потерять работу не хотел здесь никто.
   
   На следующее утро, на торжественном построении, я вручал свежеотчеканенные медали лучшим кадетам из Царского Измайловского Военного Училища — так мы решили назвать свой "кадетский корпус". Золотые медали получили тринадцатилетние князь Михаил Скопин-Шуйский и Андрей Мышкин, младший сын кузнеца, ныне трудившегося на Измайловских заводах. Моё "смешение сословий" сработало на ура — оба были лучшими друзьями, несмотря на столь значительную разницу в происхождении.
   
   Затем мы торжественно приняли присягу у выдержавших обучение рекрутов; их осталось около трёхсот пятидесяти; остальные частично сами ушли, а частично не смогли сдать экзамены по физподготовке и по наукам. Зато оставшихся произвели в действительные рядовые, а отличников - в сержанты. Троих Саша произвёл в младшие лейтенанты.
   
   Из бывших рекрутов сформировали кавалерийскую полусотню, две роты, разведвзвод, хозяйственный взвод, миномётный взвод, и артиллерийскую батарею, оснащённую американскими семидесятипятимиллиметровыми пушками. Каждой роте и кавалеристам мы вручили по знамени, а знамя полка решили сделать переходящим — его вручили второй роте, заместителем командира которой был назначен свежеиспечённый лейтенант Дмитрий Пожарский. Именно он, встав на одно колено, как учили, принял знамя из рук полковника Сикоева.
   
   А во время последующего пира ко мне вдруг подбежал кто-то из кадетов.

- Товарищ полковник, разрешите обратиться? - спросил тот. Где я и где полковник, подумал я, но мундир мне пошили именно полковничий.

- Разрешаю — наверное, не по-уставному сказал я.

- Вас вызывают по рации из Курска.


Сообщение отредактировал Road Warrior: 16 Июль 2019 - 14:51:46
Строгановы

  • Андрей 1969, Колко и Vlad-23 изволили поблагодарить

#23      Road Warrior

Road Warrior

    Арбитр

  • Администрация
  • PipPipPipPipPipPipPip
  • Cообщений: 46 688
  • Пол:Мужчина

Отправлено 11 Июль 2019 - 21:41:45

Глава 3. Идет красавица-зима.

1. Труба зовет...

- Ринат, что случилось? - спросил я по рации.

- Неделю назад в Курск пришла весть из Воронежа - к городу подошла Крымская орда. Большая часть гарнизона туда и ушла. А теперь наши таврические друзья и здесь объявились. Деревни южнее Курска эвакуированы, сам город в осадном положении.

- Не знаешь, что с геологами?

- Я послал к ним людей и приказал уходить в Орёл.

- Правильно сделал. Ваша численность?

- Сто десять человек. Все офицеры, снайперы, и первые номера пулеметов — из наших, всего десять человек. Двое афганцы, остальные «москвичи». Остальные, как ты знаешь, необстрелянные. Два пулемета, один миномет M-2 с двумя боекомплектами.

- Стрелковое оружие?

- У наших по «M-3» и по «браунингу». У снайперов - «спрингфилды». У местных - «М-1», и по сто патронов на ствол. Увы, во время учений расстреляли большую часть того, что у нас было.

- Гарнизон?

- Пять сотен. Про них ничего сказать не могу.

- А численность орды?

- Трудно сказать, но, похоже, не менее пяти тысяч — причем это всего лишь те, кого мы видели сегодня. Пару атак мы, конечно, отобьем, но неплохо бы получить подкрепление...

   К счастью, в планах был выход полка в учебный поход на следующий день. Часть инструкторов должна была остаться в Измайлово — завтра намечался прием двух сотен новых рекрутов. Мы с Сашей обсудили этот вопрос и решили, что пусть все так и остается. А мы возьмем с собой дополнительный боекомплект и часть артиллерии.
   
   Я поехал обратно в столицу — надо было сообщить новость царю и заручиться его согласием. Царь принял меня без промедления — похоже, его людям было приказано нам никаких препон не чинить. Я обрисовал ситуацию.
   
- Вот, значит, как. Пошлю я стрельцов в Курск. Вот только выйти они смогут не ранее чем через две недели. Да и не нравится мне, что татары сначала под Воронежем показались, потом под Курском. Не похоже это на них. Не иначе как им кто-то помогает — может, поляки? Ведь, получается, они прошли по землям Речи Посполитой, причем без боя.

- Государю, а, может, они внимание отвлечь хотят? А сами ударят западнее — по Чернигову либо Смоленску, или, может, еще где-нибудь.

- Дело говоришь, княже. Но что предложишь?

- Государю, позволь Измайловскому полку выйти уже завтра. Туда около пятисот верст, мы можем там быть за двенадцать-пятнадцать дней, а наша конница, наверное, за семь-восемь.

- Добро. Вот грамота, по которой вам любой помещик обязан будет менять лошадей. Поезжайте, да хранит вас Господь!

   После Теремного дворца, я зашел в Чудов монастырь к патриарху, который сказал:
   
- Княже, приводи завтра твоих воинов на Пожар* (*Красную площадь), я благословлю их на ратный подвиг.

   Полк подошел часов в десять на следующее утро. Меня поразило, что пришли они не в пешем порядке, а на специально подготовленных возах, по десять человек в каждом. На других перевозилось имущество полка. Артиллерия была на конной тяге, а у кавалеристов было по заводной лошади. Как обычно, мои ребята оказались на высоте, а я - полным долдоном, ведь я ничего про нашу логистику не знал.
   
   Патриарх благословил нас и совершил краткий молебен за победу русского оружия, и мы погрузились и пошли к наплавному мосту через Москву-реку.
   
- Надо же, - сказал Саша Сикоев, по совместительству командир Измайловского полка. - Это как в сорок первом, седьмого ноября. Вот только мой дед был на своих двоих, а мы путешествуем в комфорте...

   Дождей осенью было мало, и распутицы, к счастью, еще не началась. Земля была покрыта двумя-тремя сантиметрами снега. На мой вопрос, что мы будем делать после обильных снегопадов, мне разъяснили, что для всех повозок, и даже для орудий, имеются полозья. Поставить их — вопрос нескольких часов.

 

   Но пока мы обходились без них, тем более, чем дальше на юг мы продвигались, тем становилось, хоть немного, но теплее, и уже у Серпухова снега не было вовсе. Так что продвигались мы достаточно быстро. Тем более, дорога поддерживалась в достаточно хорошем состоянии, в низинах и заболоченных местностях были проложены гати, а через каждую реку, от широкой и величественной Оки до самого маленького ручейка, были либо паромы, либо хорошо обозначенные и неглубокие броды, а иногда и деревянные мостики.

 

   Ландшафт потихоньку менялся — сначала исчезли берёзы, хвойных деревьев становилось всё меньше, а почвы были всё темнее. У живописного Болхова, леса превратились в лесостепь - равнину, на которой время от времени попадались рощицы, в основном дубравы. Берега рек становились всё более обрывистыми, но переправы и здесь содержались в полном порядке, разве что спуск к реке был, как правило, достаточно трудоёмким.

 

   Ежедневно мы связывались с первой ротой. По их словам, крепость в Курске держалась, а вот деревни южнее Курска были разграблены. К счастью, почти все жители успели спрятаться в крепости — жизнь к югу от Засечной черты подразумевала способность держать ухо востро и готовность, взяв лишь самое необходимое, срочно уйти в ближайшую крепость.
   
   Крымчаки два раза штурмовали крепость, и очень помогли наши пулеметы и миномет — перед крепостью каждый раз оставалось по две-три сотни трупов. Второй раз это произошло на седьмой день нашего похода. Нам оставалось еще дня четыре, а кавалерия должна была прийти в Курск завтра. Увы, основной боезапас - у нас, а у первой роты боеприпасов осталось очень мало — одна-две атаки, и пулеметы с винтовками замолкнут, а у миномёта вообще оставалось три выстрела.
   
   Сколько врагов было в точности, Ринат все еще не знал, но, по его оценкам, не менее десяти тысяч. Наши ребята сходили за языком и ухитрились поймать то ли бея, то ли бека. Ринат говорил на нижегородском татарском диалекте и мог, хоть и с трудом, объясниться с крымчаком — татарами он пришельцев с Крыма не считал и называть их так отказывался. Незваный гость сообщил, что численность орды была свыше двадцати тысяч, но была информация и поважнее. В рядах противника присутствовали около сотни польских «посланников» - другими словами, инструкторов. Похоже, Сигизмунд, король польский, а ранее и король шведский, решил создать нам проблемы на южном фронте. Скорее всего, это было вызвано новостями из Швеции. Хотя главполяк, наверное, и приветствовал смерть своего злейшего врага Карла, но ему не могли нравиться ни наша дружба со Столармом, ни укрепление русских позиций в Финском заливе.

   Увы, ни у него, ни у нас не получалось связаться с геологами, и я начал опасаться за их жизнь, и мы торопились, как могли, к Орлу. К счастью, погода и далее благоволила нам, и, кроме того, лишь дважды приходилось чинить один из возов. Так что уже вечером десятого октября мы въехали в эту крепость, последнюю перед Курском, до которого оставалось чуть более ста километров. Я сразу же пошел к местному воеводе, Андрею Репнину.
   
   Он принял меня радушно, а когда узнал, что во второй роте служит Василий Репнин, обрадовался:
   
- Брат се мой молодший, княже!

   А вот на вопрос про геологов ответил, что были здесь странные люди; он приказал привести их к себе, а они показали грамоту от государя.
   
- Я предлагал им остаться, но они сказали, что пойдут на запад, к Севску, там, мол, место... место...

- Месторождение?

- Мудреное такое слово, княже. Вроде оно. Больше от них не было ни слуху, ни духу.

 

- Если появятся, повели им от моего имени оставаться в крепости.

 

- Добре, княже. Сделаю.

 

   Он позвал кого-то из своих, отдал кое-какие распоряжения, а затем посмотрел на меня:

 

- Княже, я приказал бани натопить, ты и твои сотники и десятники пусть ко мне придут, и Васька мой тоже, а для других стрелецкие бани есть. И накормим мы вас.

 

- Благодарю тебя, Андрею.

 

- Княже, а что ты делать-то хочешь?

 

   Я рассказал ему про наши планы, на что тот лишь покачал головой.
  
- Княже, вас вон сколько мало, как вы с ордынцами-то воевать будете? Я бы дал тебе людей, да у меня лишь одна сотня, остальные кто в Курске, кто в Осколе, кто в Воронеже. А крепость оставлять негоже.

- Да не надо. Мы справимся. А вот лошадей сменить бы не помешало. - И я подумал, что опять придется показывать бумагу от царя, но Репнин лишь склонил голову:

- Добро. И запасных возьми. А теперь слушай. Один переход тебе до Бельдяжек, один до Любажа. А далее развилка будет. Налево дорога идет в Курск, а направо на Городенскую сторожу* (*нынешний Льгов) и на выселки на полдень от Курска. Мыслю, уже в Стороже никого не найдёшь, а далее и подавно. Тебе, значит, налево.

- Спаси тебя Господи, Андрею!

   Бельдяжки оказались крупным селом, построенным вокруг храма и окруженным частоколом — вот только не поможет он против орды, подумал я. Рядом с ней находилась усадьба, где офицеры и заночевали — нас зазвал Иван Бильдин, старый помещик, которому некогда пожаловали усадьбу «на кормление» после многих лет непорочной службы. На мой вопрос, почему он не ушел в Орёл, он с горькой усмешкой ответил:
   
- Стар я уже, княже, и если Господь приберет меня к себе, то такова Его воля. А мужики мои решили на сходе со мною остаться, да и другие сюда пришли, из полуденных деревень. Вот только баб и ребятишек в крепость отправили.

   Любеж же оказался городком с каменным храмом и большой площадью перед ним. Стена вокруг него была, хоть и деревянная, но всяко повыше, чем в Бельдяжках, и с тремя башнями. Но в городе, равно как и в окружающих его деревнях и хуторах, не оказалось ни души. Я приказал ребятам заночевать в домах - и теплее, и удобнее. А на следующее утро мы подошли к той самой развязке.
   
   Подумав, я направил третью роту с обозом в Курск, а сам решил прогуляться со второй ротой чуть правее, в направлении Городенской сторожи, посмотреть, как там. Зря, как оказалось — если первое село, которое мы прошли, было заброшено, но нетронуто, то второе сгорело дотла, причем, судя по всему, день или два назад; ничего уже не тлело, но отчётливо пахло горелым. У пожарищ лежали четыре трупа, изрубленные и обглоданные дикими животными — три мужских и один детский. По моему приказу, мы вырыли яму, благо земля не промерзла, и захоронили их, после чего водрузили на могиле крест. Я увидел, как посмурнели лица моих ребят, хотя еще недавно для половины из них сельские жители были не более чем холопы.

 

- Что скажешь, полковниче? - вопросил подъехавший ко мне лейтенант Пожарский.

 

- Пойдём уж в Курск.
   
   Мы повернули по еле заметному проселку на юго-восток, но не успели пройти и двух километров, как из находившейся рядом небольшой дубравы послышался истошный женский крик.
 


Сообщение отредактировал Road Warrior: 22 Июль 2019 - 18:39:55
кое-какие изменения

  • Андрей 1969, Колко и Vlad-23 изволили поблагодарить

#24      Road Warrior

Road Warrior

    Арбитр

  • Администрация
  • PipPipPipPipPipPipPip
  • Cообщений: 46 688
  • Пол:Мужчина

Отправлено 16 Июль 2019 - 21:39:44

2. Крымско-польское братство.

   Признаюсь, если бы командовал операцией американский поборник демократии и прав человека в моем лице, мы бы просто расстреляли в этой дубраве все, что движется и шевелится. Но, как известно, бодливой корове Господь рогов не дает. По Сашиному приказу, бóльшая часть ребят пошла в обход, благо рощица была небольшая, а взвод под номинальным моим командованием, хотя на самом деле их вел лейтенант Пожарский, пошел по тропинке меж дубов.

   Метрах всего в двадцати тропинка вышла на полянку, где мы увидели такую картинку - с десяток молодых женщин жались друг к другу у двух шалашей. Их держала дюжина татар, громко хохоча, и двое как раз срывали одежду с двух девушек помоложе. А чуть подальше стояли еще двое крымчаков с двумя десятками стреноженных лошадей. К некоторым были приторочены какие-то тюки — вероятно, добыча.

   Когда мы вдруг появились из-за деревьев, эти две девушки были уже обнажены, но плодами своих трудов неправедных пришельцы насладиться не успели — два выстрела, и один повалился с простреленной башкой, а другой корчился на земле в агонии. Другие выпустили женщин и побежали. Такое впечатление, что им и в голову не пришло, что женщинами можно было бы воспользоваться, как живым щитом. Для них крестьянки были быдлом - и они почему-то думали, что для нас точно так же.

   Еще несколько выстрелов, и пятеро супостатов валяются на земле, а остальных повязали ребята, которые обошли дубраву. Шестерых оставшихся в живых заставили тут же копать могилу «для себя и для того парня» - сейчас не время для гуманизма, оставь этих в живых — опять пойдут угонять наших людей в полон. Один, впрочем, сказал по-польски, что копать не будет — мол, это дело «холопов». Его сразу же повесили, несмотря на истошные крики: «Бендже копал*!» (*буду копать (пол.)). Другие сразу начали работать не в пример живее, ведь для них быть повешенным означало, согласно Корану, не попасть в рай.

    А вот последнего, в одежде побогаче, привели ко мне.

    Тот начал плакаться на таком же ломаном польском, мол, они не виноваты, это все поляки.

- Którzy polacy? - спросил я. Какие, блин, поляки?

- Там, о ясновельможный пане. В лесу... Утекли, когда вас увидели. Они нами командовали.

   Интересно. Рощица крохотная — меньше, чем двести на двести метров, где это они могли оказаться?

- Ты кто такой?

- Юзбаши* (* сотник) Мустафа ибн Джемиль, ясновельможный пане. Не вешайте меня, я все расскажу.

- Где эти поляки?

- Не знаю, побежали вон туда - и он показал на юг.

   И вдруг я услышал мальчишеский голос:

- Княже, вон они, на том дубе.

- Да, двое их там.

   Голоса я узнал — один был Мишка Скопин-Шуйский, другой — Андрей Мышкин. Те самые, кому я совсем недавно вручал медаль «за успехи и прилежание». Вот только что они делали здесь, в пятистах с лишним километрах от Измайлово?

   Но, как говорится по-английски: first things first. Дерево потрясли, и с дуба упали не только желуди — вниз брякнулись два польских пана, у которых отобрали сабли, а самим им связали руки за спиной.

   Первый стал по-немецки орать, что он, мол, граф Потоцкий и не дело быдла ему указывать. Но, получивши несколько ударов плетью, ясновельможный пан вдруг поменял пластинку и сказал, что все расскажет, только не надо его бить. Заставили обоих, равно как и ибн Джемиля, помочь прочим эуропейцам крымско-татарского разлива копать. Допросить их, подумал я, еще успеем.

   Тем временем, я подошел к женщинам. Две, которых оголили татары, уже успели натянуть на себя хоть и в порванную, но одежду. Оказалось, они все были из села Черницыно, и бежали в Курск при приближении орды. Жизнь там была несладкой — ютиться пришлось в землянках, еды и даже воды было мало - и, когда два дня подряд татар не было видно, они решили, что те ушли, и уговорили мужей своих вернуться в село.

   Вечером появились, откуда ни возьмись, крымчаки. Деревню сожгли и разграбили, убив тех, кто пытался сопротивляться, и детей помоложе, а остальных угнали в полон. А дамы как раз занимались на ручье стиркой и смогли бежать в лес. Крымчаки тогда ушли, а сегодня с утра вновь появились и нашли их убежище.

- Ничего, девоньки, не бойтесь, не дадим вас в обиду, - сказал я и приказал:

- Татарскую свинью ко мне.

   Саша привел ибн Джемиля, смотревшего на меня с умилительным выражением лица.

- Рассказывай, скотина!

- Не вешайте меня, ясновельможный пане, не вешайте, нам это нельзя...

- Другую смерть надо еще заслужить. Рассказывай.

   И он рассказал. Оказалось, что атака на Курск была отвлекающим маневром, и сюда пришли около десяти тысяч, но почти шестьсот человек они потеряли при двух попытках штурма города, после чего, согласно плану, большая часть их ушла на Чернигов.

- А сколько вас осталось?

- Лишь около трех тысяч, ясновельможный пане!

   «Интересно, - подумал я. - Для них это ´лишь´ три тысячи - у нас в Курске даже с нашими ребятами столько не наберется».

- А что с остальными?

- Эфендим...

- Тогда уж мирза* (эфенди — на турецком «господин», мирза - «князь»; -м означает «мой»), - усмехнулся я. Ибн Джемиль, услышав это, побледнел, но выдавил из себя:

- Мирзам, простите великодушно, не знал, что пан есть князь. Другие наши люди ушли на юг, чтобы подумали, что поход закончился. Но вместо этого они идут по северу владений Речи Посполитой на Чернигов.

   Я сделал знак, и один из наших отвел ибн Джемиля к уже выкопанной яме, взял татарскую саблю и отрубил ему голову. То же он сделал с другими копальщиками — всеми, кроме Потоцкого, которого притащили к нам. В воздухе стоял устойчивый запах мочи и кала, а спереди у поляка виднелось огромное мокрое пятно.

   Поляк рассказал примерно то же самое — атака на Курск была всего лишь отвлекающим маневром, а настоящей целью были Чернигов и затем Смоленск.

- Ну что ж, - сказал я. - Спасибо. Не будь ты убийцей и насильником, я б тебя пощадил. А так, герр Потоцкий, ауф видерзейн.

- Они же быдло, эти русские! - закричал тот, после чего я сказал.

- Повесить.

- Нет! Я дворянин!

- Ты не дворянин. Ты убийца, насильник и преступник.

   После того, как Потоцкого бросили в яму и ребята её засыпали, я сказал Саше:

- Надо бы на Чернигов. И поскорее.

- Именно так. Но сначала в Курск. Если татары ушли, либо подкрепление пришло, то можно уже завтра на Путивль и далее на Чернигов.

- Кстати, у нас есть место для девушек на возках?

- Найдется!

- Тогда вперед!

   Ещё через час мы увидели бревенчатые стены Курска, расположившегося на холмах у слияния рек Тускари и Кура. А ещё через полчаса я оказался пред светлыми очами самого Андрея Васильевича Замытского, курского воеводы.

- Здрав буди, княже! Написал мне про тебя государь, да и люди твои поведали много.

- Здрав буди, воеводо! - И я поведал ему про то, что мы узнали в дубраве. Тот задумался.

- Весточка пришла, завтра полк из Тулы должен прийти, так что можешь пойти в Чернигов, княже, с твоими людьми.

- А где татары?

- Крымчаки-то? Пойдем, сам увидишь.

   Было около трех часов дня. На той стороны речки Кур, где-то в километре, находился лагерь, состоявший из нескольких сотен шатров. Посередине его были несколько шатров побогаче, один из них горел изумрудом в лучах вечернего зеленоватого солнца. А между лагерем и нами сгрудились шалаши, где, судя по всему, татары держали полон. Сам лагерь, по словам Замытского, был вне досягаемости крепостных пушек; любой обстрел пришелся бы по своим.

   Конечно, из миномета можно было бы попасть по супостатам, но точность их была относительно невелика. А вот из наших 75-миллиметровок - другое дело. Жаль, не получится заранее вывести на позиции снайперов, подумал я, но за неимением гербовой пишем на простой. Постой-ка, брат мирза...

   Артиллеристы наши оказались на высоте. Первый залп обоих орудий попал по соседним шатрам, лишь немного менее богатым. А вот во второй раз оба выстрела попали точнехонько в изумрудный. Третий залп разбил два других, рядышком. И, наконец, один из снарядов четвертого залпа попал, судя по всему, в пороховой склад; огромный взрыв разметал несколько палаток и поджег все вокруг.

   Из шатров в панике побежали люди, а спереди, там, где были полоняне, началось какое-то движение. Эх, лишь бы не поубивали их, чтобы отомстить за агу, пашу, или как зовут ту сволочь, которая сидела в изумрудном шатре.

- Вперед, - закричал Саша, и конный эскадрон бросился на врага, а рядом с ним — единственная конная сотня гарнизона; за ними бежали наши пехотинцы, и я в том числе. Через Кур кто-то — вероятно, сами же татары — положили несколько планок, так что получилось даже не замочить ног. И, когда мы прибежали, оказалось, что, когда охранники пришли убивать полонян, мужики-куряне бросились на них, поубивали их и забрали оружие, после чего напали на убегающих степняков.

   Впрочем, когда прибыл я, всё было кончено — те, кто не успел убежать, стояли на коленях, бросив оружие. В тот день мы взяли около восьмисот пленных, а при обстрелах погибли еще не менее двухсот незваных гостей. Кроме того, мы захватили весьма богатую добычу — от пушек и ружей, часть из которых были новыми, немецкими, судя по всему, переданными татарам поляками, и до золота, серебра и кое-каких писем, большей частью арабской вязью. Впрочем, поискав немного, мы обнаружили несколько бумаг на польском. И одна из них подробно описывала диспозицию русского воинства и при этом ссылалась на письмо от некого князя Бельского.

   Что меня опечалило, но не удивило.


  • Клим Путиловский, Андрей 1969, Колко и еще 1 изволили поблагодарить

#25      Road Warrior

Road Warrior

    Арбитр

  • Администрация
  • PipPipPipPipPipPipPip
  • Cообщений: 46 688
  • Пол:Мужчина

Отправлено 18 Июль 2019 - 22:03:31

3. Стоять стязи въ Путивлѣ.

   Передо мной высились грозные каменные стены Путивльской крепости. Для меня Путивль — не просто место на карте. Там родилась моя прабабушка, Евгения Михайловна, к которой мы с родителями время от времени ездили. И мне запомнилось, что для нее величайшим преступлением советской власти была передача Путивля Украине в тысяча девятьсот двадцать пятом году. «Какие мы малороссы?» - громогласно вопрошала она. - «Мы куряне, и всегда ими были». Вот только фамилия у нее была вполне украинской — Самойленко.

 

   Впрочем, на стене у неё, рядом с портретами царской семьи и других людей, которых бабушка уважала, висел и портрет пожилого человека с бородкой. Позже, когда я читал историю Великой Отечественной войны, немало книг по которой было и у моих родителей, я узнал, что это был Сидор Ковпак. Как и бабушка Женя, он был уроженцем Путивля и, тем не менее, считал себя украинцем.

 

   Есть и более мрачная страница в нашей истории, связанная с этим городом. В ноябре 1604, когда, в результате поражения под Новгородом-Северским, поход Лжедмитрия практически выдохся, не успев как следует начаться, Путивль сам неожиданно ему сдался. Городская казна позволила самозванцу продолжать боевые действия. Далее, когда его разбило войско Василия Шуйского, Лжедмитрий обосновался в Путивле и, дождавшись смерти Бориса, пошёл на Москву. Надеюсь, конечно, что этого всего мы сможем не допустить.

 

   А еще в воскресной школе мы проходили «Слово о полку Игореве», которое мы читали в переводе, но желающим был выдан и древнерусский текст. И мне запомнилось «Стоять стязи въ Путивлѣ» - «стоят знамена в Путивле».

   Вот и сейчас над надвратной башней гордо развевалось алое русское знамя. Триколор впервые появится только при Алексее Михайловиче — или не появится, ведь теперь неизвестно, какая династия будет править Россией будущего. А триколор не пропадет — именно он является флагом Русской Америки.

   Конечно, красный флаг для более старших поколений эмигрантов — как красная тряпка для быка. Но мне теперешний флаг нравился. Во-первых, его использовали с древних времен — до сих пор помню, как я спросил у учителя воскресной школы, почему флаги на иконе «Битва новгородцев с суздальцами» красные с обеих сторон, а она не знала, что сказать. Ну и, во-вторых, на том, иконописном флаге изображены были не звезда с серпом и молотом, а солнце, а на теперешнем — святой Георгий, поражающий копьем змия. Так что я ничего против теперешнего стяга не имею, разве что детям в школе будет сложно его перерисовывать.

   Шли мы из Курска уже четыре дня, значит, сегодня было двадцать девятое октября, или девятнадцатое по старому стилю. Отправились мы в путь на следующее же утро после памятного боя при Курске — точнее, не боя, а избиения тех, кто пришел на нашу землю, чтобы сеять на ней смерть и разорение, и, захватив людей и разграбив их имущество, уйти к себе в Бахчисарай или Кафу, теперешнюю Феодосию, которая по тем временам была, вероятно, самым крупных рынков рабов в Европе. Вот только почти все из тех, кого мы захватили у Курска, уже мертвы, разве что дюжины две крымчаков познатнее дожидаются выкупа в Курске. Живых же поляков мы в том бою не захватили — были они там, куда же без них, но именно в их шатер угодил первый снаряд.

   А вот полонян оказалось более тысячи. Курян среди них было от силы человек пятьдесят; остальные были с Полтавщины, с территории под властью Речи Посполитой, через которую прошли татары. Как рассказал один из пленников, им поляки разрешали грабить местное сельское население, кроме местной знати и униатского духовенства. До сих пор помню, как женщины рыдали и пытались целовать мои руки, и как мужчины кланялись нам в пояс и становились на колени перед нами.

   Но тогда у нас были другие заботы — нужно было сообщить Замытскому о том, что мы сумели захватить, и особенно о бумагах. По дороге туда я вдруг увидел странно знакомую девушку, которая, в отличие от южанок, не встала передо мной на колени, но, поклонившись, сказала:

- Княже, памятаешь меня? Меня Еленка зовут, Иванова дочь, ты меня и товарку мою, Анфиску, от поругания спас. Век тебе не забуду!

   Я попытался что-то проблеять типа «на моем месте так поступил бы любой», но она, к моему счастью, продолжала:

- Княже, Христом-Богом молю... возьми нас с Анфиской к себе, хоть в услужение. Ведь никто нас теперь замуж не возьмет, да и одни мы совсем, родителей наших нехристи убили.

- Ладно, - сказал я, приняв внезапное решение. - Поедете завтра с моими ребятами в Измайлово, это имение моё под Москвой. Вот только придется вам грамоте учиться, иначе не берем.

- Господине мой, да кто же нас грамоте-то учить будет? Парубков наших в приходскую школу посылают, есть она — была... при храме. А девкам, бают, зачем грамота? Нам детей нянчить да еду варить.

- У нас все должны уметь читать и писать. И школа у нас есть. А если кто дар Божий имеет и прилежность покажет, того мы и разным другим наукам обучим. А про девок... вот царевна наша, Ксения Борисовна, такого ума, что мужики позавидуют.

- Так она же царевна...

- И мама моя тоже такой была. И супруга моя.

   При последних словах, она чуть поскучнела, но все равно вымолвила:

- Добро, княже, попробую я.

- И спроси у Анфисы, и у других женщин. Мы всех возьмем, кто учиться согласится. Придешь потом, сейчас мне к воеводе надо.

   Замытский обнял меня и расцеловал.

- Княже, спаси тебя и твоих Господи!

- Андрею, вот какое дело, - И я рассказал ему про добычу. Узнав про письмо, он лишь сказал:

- Государю надобно сообщить про то, княже. Завтра с утра пошлю гонцов.

- Добро, Андрею. Вот только сообщу ему я сам, сегодня же вечером. Слыхал, небось, есть у нас такое устройство — рация.

   Замытский кивнул; ведь мои люди уже держали связь со мной, и я продолжил:

- Но гонцов все едино послать надобно, ведь у нашего царя суд праведный.

   Я чуть не добавил, «не как у Иоанна», но вспомнил, что именно Иван Грозный ввел судебник с намного более справедливыми законами, чем те, которые царили в Западной Европе. Но Андрей лишь поклонился. Вместо этого, я сказал:

   - И еще. Нужны нам еще будут возки, ведь мы возьмем с собой некоторых из спасенных, да и кое-кого нужно будет домой отправить, недорослей, кои тайно с нами ушли.

- Княже, есть у меня возки. Тебе отдам, а себе еще сробим, людишки для сего есть.

- И оставлю я тебе человека с такой же рацией, чтобы, ежели что, ты мог бы с нами связаться. Либо мы с тобой. Пока опасность не миновала окончательно.

 

   У штабной палатки меня ждала Елена.

- Княже, все наши к тебе пойдут. Да из черкасов* (* так называли на Руси украинцев) многие к тебе просятся.

- Сколько?

- Да нечто я считать умею? Сотни полторы или две, а то и больше.

- Добро, - сказал я со вздохом, решив, впрочем, что люди нам нужны и для Америки, и для Невского устья. - А ты рассказала им про ученье?

- Поведала. Сначала почти все хотели, а потом вот только эти и остались. Другие здесь жить хотят, бают, к ляхам не вернутся.

   Пришлось идти обратно к Замытскому и договариваться о дополнительных возках, и о новом населении. Он против ничего не имел — все равно, по его словам, к югу от Курска живут пока немногие, пусть там деревни строят. Тем более, зерна захватили у крымчаков немеренно, так что ссудить его черкасам можно будет.

   Я рассказал ему о том, что лето следующее холодное и короткое будет, и что мало что вырастет.

- Приезжал гонец к нам от государя, еще на Ивана Купалу. Мы и распорядились, чтобы зерно к нам свозили, и чтобы грибы сушили и рыбу ловили и вялили. Вон там у нас амбары. Да и в Коренной пустыни и в других монастырях, по благословению Святейшего, тоже заготовили. В церквах Божьих тоже зачитывали послание от Патриарха. И знают мужики, чтоб не сеяли. Но ты прав, черкасам об это сказать надо будет. Княже... Алексею... а ты не ведаешь, когда сеять-то можно будет?

- В следующем году в июле озимые - в середине августа уже снег выпадет и морозы ударят. А яровые — только через год, да и то понемногу. Вот через два года опять потеплеет.

- И все тебе ведомо... я бы подумал, что ты колдун, да Святейший тебе верит.

   На следующее утро, когда небо на востоке зазеленело, я оставил обоих мальцов и четверых своих людей — троих для организации каравана, одного с рацией - а сам со своим куцым полком ушел на запад. Надо было поспешать, ведь татары уже ушли на запад, и нам нужно было кровь из носа как можно скорее подойти к Чернигову по укрепленной южной границе Русского царства. Марш почти в четыреста километров - восемь-десять дней, если не случится ничего непредвиденного. Татарам, наверное, понадобится дольше — ведь они при всем желании не смогут не остановиться и не пограбить. Но у них и фора как минимум в неделю.

   К вечеру второго дня мы добрались до Городецкой сторожни — крепости, построенной на месте древнего Ольгова. К нашему удивлению, она, в отличие от более северного Любежа, сумела продержаться несмотря на то, что гарнизон ее составлял всего одну сотню человек, и ни единого ствола артиллерии. Крымчаки пробовали взять ее штурмом и даже сумели проломить тараном ворота, но мужики из окрестных деревень пришли на подмогу и вилами и топорами выбили татар за территорию. Как мне рассказал Фома Еремин, местный сотник, второго штурма они могли не пережить уже из-за разбитых ворот, но «гости» неожиданно снялись и ушли на юго-запад.

      А на третий день, семнадцатого октября по старому стилю, а двадцать седьмого по новому, перед нами показались стены Рыльска. Крепость была почти такая же массивная, как в Курске, и, как мне рассказал местный воевода, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, крымчаков они ни разу не видели. А вот «черкасов» (так именовались малоросы) прибыло великое множество, не менее полутора тысяч; все они рассказывали ужасы про татар, и никто не хотел возвращаться. Борис Михайлович дозволил им селиться к югу от Рыльска, когда опасность татарского набега пройдет. Самой большой проблемой было то, что зерна у них было немного, но вот живности они пригнали не так уж и мало.

      В Путивле же беженцев было не менее трех тысяч. Впрочем, сам город был всяко побольше, и, к тому же, здесь стоял полноценный полк. Между Путивлем и Черниговом больше крепостей не было, а полякам, контролировавшим земли к югу, никто не доверял. Так нам разъяснил местный воевода, Борис Петрович Татев, который к тому же оказался и дядей Мишки Скопина-Шуйского. Я даже где-то пожалел, что отправил стервеца обратно, но Татев нас принял очень хорошо, накормил моих людей, и дал нам возможность помыться в бане. Уговаривал нас вначале остаться еще на денек, но я рассказал ему про Чернигов и про то, что нам срочно туда надо. Тот, подумав, сказал мне:

 

- Княже, не подобается мне сие. Ведь крымчаки никогда ранее осенью в походы не ходили. Холодно, скоро и морозы ударят, а они - дети полуденных степей, им сие незвычайно. Да и переправляются они через реки вплавь на конях. Так что чудно всё это. Не иначе, как ты прав - заодно они с поляками. А, значит, и через Десну либо они, либо ляхи перейти могут. Посему пошлю я с тобой, княже, сотню в Сосницу, что на Десне — граница-то по Сейму и Десне идет, а к полудню уже ляшские волости. Заодно переправу тебе обеспечат. А оттуда до Чернигова тебе токмо два дневных перехода останутся.


  • Колко и Vlad-23 изволили поблагодарить

#26      Road Warrior

Road Warrior

    Арбитр

  • Администрация
  • PipPipPipPipPipPipPip
  • Cообщений: 46 688
  • Пол:Мужчина

Отправлено 22 Июль 2019 - 21:41:41

4. Под соснами.

- Надеюсь, еще свидимся, - улыбнулся я Иоанникию Морозову, командиру сотни, остававшейся в Соснице. Тот низко поклонился:

- Дай тебе Господь здоровья, княже!

- И про сына не забудь!

   По дороге из Путивля, мы с ним сдружились настолько, насколько позволяли сословные различия. Он был не из бояр Морозовых, а из провинциального дворянского рода, потому и засиделся в сотниках. Зато он служил в этих местах уже три года, и лично участвовал в отражении польского вторжения в девяносто восьмом году. По дороге из Путивля, он показал мне пепелища некоторых деревень, сожженных цивилизованным юго-западным соседом и до сих пор не восстановленных.

      С южной стороны Сейма мы увидели недавно построенный дубовый замок с небольшим посадом вокруг него — как мне сказал Иоанникий, это был Батурин. По словам Иоанникия, построен он был четверть века назад и назван в честь тогдашнего короля Речи Посполитой, венгра Стефана Батория. После его смерти, замок захирел, а местные жители потихоньку перебирались на север через Сейм. Ручеек беглецов превратился в бурный поток после Брестской унии 1596 года, и в посаде оставалось не более двух десятков человек, принявших унию. Дело было не только в неприятии униатства; в русских землях, как правило, у крестьян было намного больше свободы, чем в Речи Посполитой. В данный момент, крепостное право на Руси не было повсеместно распространено, и даже там, где оно существовало, оно практически всегда было в форме оброка — либо зерном и другим продовольствием, либо деньгами. В Польше же повсеместно существовала панщина, как они называли барщину, и помещики располагали правом жизни и смерти над крестьянами.
 
   В январе девяносто восьмого года неожиданно умер царь Федор Иоаннович, не оставив ни наследника, ни завещания, после чего в Москве началась борьба за царство. В марте поляки неожиданно прислали крупный отряд в Батурин, а в мае прислали посла в Путивль и потребовали все земли между Сеймом и Десной к западу от Путивля и Глухова, и, не дожидаясь отказа, перешли через Сейм и продвинулись к Десне. Но удар русской рати из Путивля и одновременно взятие Батурина заставили поляков просить перемирия. Если бы в Москве на тот момент был царь, то, скорее всего, русские полки пошли бы и дальше, а так воевода согласился на восстановление статуса кво в обмен на денежные выплаты. Зато русские согласились на право поляков возвращать своих крепостных из Посеймья.

   Именно поэтому беглецы с юга не селились в этих краях, резонно опасаясь рейдов с польской стороны. Впрочем, несколько месяцев назад, один местный магнат даже захватил сто двадцать шесть человек из русских крестьян, заявив, что от него бежало ровно столько же. А что это были совсем другие люди, ему было все равно. Именно тогда сотня Морозова не только освободила полонян и перебила часть дружины сего пана, но и захватила его самого. Поляки повозмущались, но не только заплатили выкуп, но и клятвенно пообещали пресекать подобные попытки в будущем.

   Хоть небо становилось все более оранжевым, а закаты изумрудными, но еще в Путивле задул южный ветер, и воздух прогрелся до пятнадцати градусов днем и семи-восьми ночью. Уже к западу от Рыльска лесостепь постепенно превратилась в широколиственные леса, а между Путивлем и Сосницей появились первые сосны. Не доходя до слияния Сейма и Десны, мы повернули на север, к парому, где и переправились через уже широкую в этих краях Десну на двух плотах. Переправа заняла достаточно много времени, и мы решили заночевать в живописном селе, построенном на развалинах древнерусского городка. Конечно, как это часто бывает, оставались лишь фундаменты — весь камень ушел на строительство. На валах домонгольского периода был построен частокол, а посередине находилась деревянная церковь, выстроенная на фундаменте сгоревшей, вероятно, во время нашествия Батыя. Но в самом селе большая часть зданий были такие же пятистенки, как и в Курске, Путивле, Орле либо Серпухове. Лишь за стеной к северу от села ютились мазанки беглецов из Речи Посполитой.

   Иоанникий вкупе с Иваном Головиным, старостой Сосницы, споро распределил нас на постой по пять-шесть, а где и по десятку человек на избу. Места хватило всем, а жители были весьма радушны, ведь для них мы были защитниками. Накрывали столы, топили бани, наливали кому пива, а кому квасу — Саша строго-настрого запретил горилку.

   Мы же оказались в гостях у старосты, вместе с Ринатом, Сашей, другими нашими офицерами, и Иоанникием. Мне, как князю, даже хотели уступить место на печи, где обычно спали родители Ивана (так звали старосту), но я отказался и попросил место на сеновале вместе с другими. Зато в баню нас с Ринатом, Сашей и другими офицерами отправили первыми.

   Мне очень понравилось, как Иоанникий командовал своей сотней, и мы с ребятами решили предложить Морозову перейти в нашу часть. Вскоре к нам присоединился он сам. Я посулил ему должность заместителя командира роты, а в будущем ему светило звание комроты и даже командира батальона. Ведь то, что именовалось Измайловским полком, на данный момент было в лучшем случае батальоном. В планах было превратить каждый взвод в роту, каждую роту в батальон, и эскадрон из полсотни сабель нарастить до ста пятидесяти и разделить на три полусотни.  А в будущем офицеров полка ожидала Измайловская академия, после чего им, по плану, доверят формировать и обучать новые боевые единицы. Ведь через два года, когда потеплеет, нам пора будет возвращаться в Росс, и полки нового образца перейдут под командование местных кадров. Конечно, у нас не хватало «оружия будущего», но была надежда наладить выпуск хотя бы винтовок вроде «пенсильванских» второй половины восемнадцатого века, а то и игольчатых девятнадцатого, а также нарезных орудий и примитивных минометов. Для этого нам были нужны грамотные офицеры - и Иоанникий казался мне весьма достойным кандидатом на эту должность.

     Он неожиданно ответил, что пока не сможет принять наше предложение — именно ему предстоит сделать Сосницу крепостью и организовать оборону по Сейму и Десне. Но, узнав, что у нас есть ещё и школа, спросил, не может ли он прислать нам своего старшего сына на обучение. Конечно, учебный год уже начался, но мы намеревались произвести дополнительный набор в январе. Тем более, что школа в Измайлово была с полувоенным уклоном, и те, кто закончит ее, при желании будут приняты в один из наших полков. А Иоанникий хотел, чтобы его сын пошел по его стезе. Сам же он пообещал, что, как только он выполнит поставленную воеводой задачу, он подаст ему прошение разрешить ему удалиться в Измайлово, и я написал письмо Татеву с такой же просьбой, а также грамоту для Иоанникия, чтобы его зачислили в полк в офицерском звании — естественно, после курса молодого бойца.

   На следующее утро, рано утром, мы вышли из Сосницы через сосновую рощу — вполне вероятно, что именно в честь этих деревьев и был назван город, ставший селом.
 


  • Андрей 1969 и Колко изволили поблагодарить




Рейтинг@Mail.ru